Category: общество

Вышинский "Теория судебных доказательств"

Оригинал взят у awas1952 в Пока не выпилили из Интернета
Поскольку из статьи неполживой Википедии «Андрей Януарьевич Вышинский» недавно исключён текст этого автора, прямо отрицающий приписываемое ему придание высокого значения собственному признанию обвиняемого, полагаю необходимым сохранить у себя (с исправлением нескольких явных опечаток) соответствующий фрагмент его книги «Теория судебных доказательств в советском праве», написанной на основе его лекций на курсах повышения квалификации работников прокуратуры в середине 1930-х годов (когда он возглавлял прокуратуру СССР) и впервые изданной в 1941-м году (в делах, упомянутых ниже, автор участвовал в качестве государственного обвинителя).

Объяснения обвиняемого и ответчика

Буржуазный уголовный процесс нового времени допускает в качестве доказательства объяснения подсудимого, причём в одних странах (Франция, Германия, Россия — дореволюционное право) эти объяснения ничем не ограничиваются, в других странах (Англия до 1898 г., когда обвиняемый получил право давать суду объяснения по любому делу) они ограничиваются ответом на вопрос суда, признает ли подсудимый себя виновным (guilty) или невиновным (non guilty). Такое ограничение, конечно, лишено всякого разумного основания. Оно мотивируется совершенно неправильным взглядом английского права на положение обвиняемого в процессе, якобы не допускающее допроса обвиняемого в качестве свидетеля по своему делу. Но такой мотив является чисто формальным, сугубо искусственным и поэтому должен быть отвергнут.

Положение обвиняемого в уголовном процессе, как и ответчика в гражданском процессе, отличается от положения других лиц, характеризуется известным своеобразием. Было бы неправильно поэтому не делать никакого различия между их положением на суде и положением свидетелей или экспертов. Достаточно напомнить, что обвиняемый и ответчик — лица, заинтересованные в деле больше, чем кто-либо другой. Это накладывает известный отпечаток и на отношение к ним со стороны суда, обязанного более критически относиться к их объяснениям. Тем не менее обвиняемый (подсудимый) и ответчик не должны и не могут рассматриваться в качестве неполноценных участников процесса, тем более в качестве неполноправных субъектов процесса.

С другой стороны, было бы ошибочным придавать обвиняемому или подсудимому, вернее, их объяснениям, большее значение, чем они заслуживают этого как ординарные участники процесса. В достаточно уже отдалённые времена, в эпоху господства в процессе теории так называемых законных (формальных) доказательств, переоценка значения признаний подсудимого или обвиняемого доходила до такой степени, что признание обвиняемым себя виновным считалось за непреложную, не подлежащую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой, являвшейся в те времена чуть ли не единственным процессуальным доказательством, во всяком случае, считавшейся наиболее серьёзным доказательством, «царицей доказательств» (regina probationum).

К этому в корне ошибочному принципу средневекового процессуального права либеральные профессора буржуазного права ввели существенное ограничение: «царицей доказательств» собственное признание обвиняемого становится в том случае, когда оно получено правильно, добровольно и является вполне согласным с другими установленными по делу обстоятельствами.

Этот принцип совершенно не приемлем для советского права и судебной практики. Действительно, если другие обстоятельства, установленные по делу, доказывают виновность привлечённого к ответственности лица, то сознание этого лица теряет значение доказательства и в этом отношении становится излишним. Его значение в таком случае может свестись лишь к тому, чтобы явиться основанием для оценки тех или других нравственных качеств подсудимого, для понижения или усиления наказания, определяемого судом.

Вопрос, однако, приобретает совершенно другое значение, если сознание обвиняемого или подсудимого является единственным доказательством по делу.

Каково в таком случае должно быть к нему отношение следствия или суда? Ответ на такой вопрос возможен лишь на основе строго критического отношения суда или следователя к объяснениям обвиняемого. Одной из гарантий правильного решения этого вопроса является безусловно объективное отношение к делу следственных и судебных органов Наоборот, главное препятствие к правильному решению этого вопроса — это некритическое, предвзятое отношение к обвиняемому и неуменье в должной степени использовать для установления истины все обстоятельства, сопровождающие исследуемое событие, какими бы отдалёнными от предмета следственного исследования они ни казались.

Практика следственной работы говорит, что там, где совершено преступление, кроме жертвы преступления или преступника, неизменно имеются многочисленные «свидетели» — следы, различные вещественные доказательства, способные при достаточном уменьи и внимании следователя внести в самое запутанное дело известную ясность.

Преступление всегда сопровождают видимые либо невидимые «свидетели». От искусства следователя зависит нередко выявить, сохранить и представить в суд этих «свидетелей».

До какой степени преступления, даже окружённые таинственностью и представляющиеся загадочными, разгадываются с помощью неизменно сопутствующих каждому такому событию обстоятельств, показывает дело об убийстве на о. Врангеля доктора Вульфсона.

Это убийство совершено было на далёкой полярной зимовке, в пути, в полярную ночь, когда свидетелями этого преступления были застопоренные нарты и несколько ездовых собак. Отсутствие свидетелей и запирательство обвиняемых — Старцева и Семенчука — не помешали, однако, раскрытию преступления и установлению истины.

Объяснения, даваемые на суде любым участником процесса, должны быть тщательно проверены путём сопоставления их друг с другом (если таких объяснений несколько и разного характера: обвиняемого, свидетелей), с заключением экспертизы (если таковая участвовала в деле), с вещественными доказательствами и т. д. Объяснения же обвиняемого или ответчика должны проверяться с особенной тщательностью в силу их заинтересованности в исходе дела и в силу их особого положения в процессе именно как обвиняемого или ответчика. Это важно иметь в виду как вследствие опасности при некритическом отношении к объяснениям этих лиц совершения судом серьёзных, иногда непоправимых ошибок по отношению к самим обвиняемым, так и вследствие опасности оставить подлинных виновников преступления нераскрытыми, неизолированными и ненаказанными.

История судебных процессов знает немало случаев так называемых самооговоров, совершаемых обвиняемым под влиянием самых разнообразных мотивов. В одних случаях обвиняемый признаёт себя виновным в более лёгком преступлении, чтобы скрыть свое участие в более тяжёлом преступлении, в других случаях он это делает в интересах сокрытия своих сообщников, в третьих — из какого-либо иного расчета. Известны случаи, когда и вовсе невиновные в приписываемом им преступлении признаются в том, чего они не совершали, уступая увещеваниям следователя, а иногда и более грубым нарушениям следственными органами требований закона, обязывающего к объективности и добросовестности в расследовании дела. Известны случаи, когда признавшие свою вину «преступники» упорно настаивают на своих признаниях даже при отсутствии самого факта совершения преступления.

Не случайно поэтому правила уголовного судопроизводства особо тщательно стремятся определить положение обвиняемого как на предварительном следствии, так и на суде.

Советское право, определяя общие условия производства предварительного следствия, обеспечивает обвиняемому полную возможность всестороннего выяснения всех обстоятельств дела. Наш закон требует от следствия не только уличающих, но и оправдывающих обстоятельств, обстоятельств, не только усиливающих, но и смягчающих степень и характер ответственности обвиняемого (ст. 111 УПК РСФСР). Закон требует полного и всестороннего расследования дела, запрещая следователю отказывать обвиняемому (или потерпевшему) в допросе свидетелей, экспертов, в собирании других доказательств, если только обстоятельства, об установлении которых они ходатайствуют, могут иметь значение для дела (ст. 112 УПК РСФСР).

Статья 136 УПК РСФСР специально оговаривает недопустимость для следствия домогаться показаний или сознания обвиняемого путём насилия, угроз и других подобных мер. Ст. 137 УПК РСФСР требует производства допроса обвиняемых по одному делу порознь, чтобы предупредить таким образом возможность сговора между ними.

Оберегая качество предварительного следствия, УПК РСФСР и уголовно-процессуальные кодексы других союзных республик устанавливают требование объявлять обвиняемому об окончании следствия с предъявлением ему всего следственного производства, чтобы обвиняемый мог дополнить следствие теми или другими материалами (ст. 206 УПК РСФСР).

Все эти требования нашего Уголовно-процессуального кодекса направлены к одной цели — обеспечить возможную полноту следствия, не ставить следствие и суд в какую-либо зависимость от образа действий обвиняемого. Обвиняемый может сознаться или не сознаться, давать правдивые или лживые объяснения, участвовать в следствии или не участвовать, — от этого ни в какой мере не должны зависеть ни ход следствия, ни его результаты.

С другой стороны, активное участие в следствии обвиняемого, нередко проявляющего свою активность для того, чтобы сбить следствие с правильного пути, запутать и замести следы своего преступления, тоже не должно ни в какой степени влиять на расследование дела и работу следствия, обязанного действовать в соответствии с собственным планом следственных мероприятий, с собственными интересами, определяемыми исключительно задачей всестороннего освещения дела, установления судебной истины.

Поэтому обвиняемый в уголовном процессе не должен рассматриваться как единственный и самый достоверный источник этой истины.

Нельзя поэтому признать правильными такую организацию и такое направление следствия, которые основную задачу видят в том, чтобы получить обязательно «признательные» объяснения обвиняемого. Такая организация следствия, при которой показания обвиняемого оказываются главными и — ещё хуже — единственными устоями всего следствия, способна поставить под удар всё дело в случае изменения обвиняемым своих показаний или отказа от них.

Несомненно, следствие может только выиграть, если ему удастся свести объяснения обвиняемого на уровень обычного, рядового доказательства, устранение которого из дела неспособно оказать сколько-нибудь решающего влияния на положение и устойчивость основных установленных следствием фактов и обстоятельств.

Это положение, как нам кажется, является одним из важнейших правил, строгое применение которого чрезвычайно облегчает задачи следствия, ускоряет развитие следственных действий и гарантирует следствию значительно больший успех, чем это может быть при отказе от руководства этим правилом. Однако не следует это правило понимать абстрактно, отвлекаясь от конкретных особенностей того или другого уголовного дела, особенно же такого, в котором участвует несколько обвиняемых, связанных к тому же друг с другом в качестве сообщников. В таких делах вопрос об отношении к объяснениям обвиняемых, в частности к таким их объяснениям, которыми они изобличают своих сообщников, соучастников общего преступления, должен решаться с учетом всего своеобразия таких дел — дел о заговорах, о преступных сообществах, в частности, дел об антисоветских, контрреволюционных организациях и группах.

В таких процессах также обязательна возможно более тщательная поверка всех обстоятельств дела, — поверка, контролирующая самые объяснения обвиняемых. Но объяснения обвиняемых в такого рода делах неизбежно приобретают характер и значение основных доказательств, важнейших, решающих доказательств. Это объясняется самими особенностями этих обстоятельств, особенностями их юридической природы.

В своей обвинительной речи по делу антисоветского троцкистского центра, рассматривая доказательства, собранные следствием против обвинявшихся по этому делу троцкистских заговорщиков, обвинитель указывал по этому вопросу, что характер этих доказательств предопределяется характером самого дела. Как известно, доказательства создаются преступлением, а это обязывает следствие исходить из того материала, который имеется в действительности, учитывая все отличительные качества этого материала.

Какие требования в делах о заговорах следует предъявить к доказательствам вообще, к объяснениям обвиняемых как доказательству в частности?

В процессе по делу антисоветского троцкистского центра обвинитель говорил: «Нельзя требовать, чтобы в делах о заговоре, о государственном перевороте мы подходили с точки зрения того — дайте нам протоколы, постановления, дайте членские книжки, дайте номера ваших членских билетов; нельзя требовать, чтобы заговорщики совершали заговор по удостоверении их преступной деятельности в нотариальном порядке. Ни один здравомыслящий человек не может так ставить вопрос в делах о государственном заговоре. Да, у нас на этот счёт имеется ряд документов. Но если бы их и не было, мы все равно считали бы себя вправе предъявлять обвинение на основе показаний и объяснений обвиняемых и свидетелей, и если хотите, косвенных улик…» И дальше: «Мы имеем в виду далее показания обвиняемых, которые и сами по себе представляют громаднейшее доказательственное значение. В процессе, когда одним из доказательств являлись показания самих обвиняемых, мы не ограничивались тем, что суд выслушивал только объяснения обвиняемых: всеми возможными и доступными нам средствами мы проверяли эти объяснения. Я должен сказать, что это мы здесь делали со всей объективной добросовестностью и со всей возможной тщательностью».

Таким образом, в делах о заговорах и других подобных делах вопрос об отношении к показаниям обвиняемого должен быть поставлен с особой осторожностью как в смысле их признания в качестве доказательства, так и в смысле отрицания за ними этого качества. При всей осторожности постановки этого вопроса нельзя не признать в такого рода делах самостоятельного значения этого вида доказательств.

Конечно, в подобного рода делах, как и вообще в делах с несколькими обвиняемыми, может иметь место так называемый оговор, ложное показание, являющиеся следствием либо ошибки, либо умысла.

Оговор — это опаснейшее средство в руках обвиняемого, опаснейшее орудие против правосудия. Это, как определил его проф. Владимиров, «… мутный источник — черпать из него следует осторожно, и оценка достоверности его сложна».

Но в руках следствия, внимательно и умело пользующегося средствами исследования, оговор теряет свою остроту и опасность. Позволю себе вновь обратиться по этому вопросу к материалам судебного процесса по делу антисоветского троцкистского центра.

«Для того, чтобы отличить правду от лжи на суде, — говорил в своей обвинительной речи обвинитель, — достаточно, конечно, судейского опыта, и каждый судья, каждый прокурор и защитник, которые провели не один десяток процессов, знают, когда обвиняемый говорит правду и когда он уходит от этой правды в каких бы то ни было целях. Но допустим, что показания обвиняемых не могут служить убедительными доказательствами. Тогда надо ответить на несколько вопросов, как требует от нас наука уголовного процесса. Если эти объяснения не соответствуют действительности, тогда это есть то, что называется в науке оговором. А если это — оговор, то надо объяснить причины этого оговора. Эти причины могут быть различны. Надо показать, имеются ли налицо эти причины. Это может быть личная выгода, личный расчёт, это желание кому-нибудь отомстить и т. д. Вот если с этой точки зрения подойти к делу, которое разрешается здесь, то вы в своей совещательной комнате должны будете также проанализировать эти показания, дать себе отчёт в том, насколько убедительны личные признания обвиняемых, вы обязаны будете перед собою поставить вопрос и о мотивах тех или иных показаний подсудимых или свидетелей. Обстоятельства данного дела, проверенные здесь со всей возможной тщательностью, убедительно подтверждают то, что говорили здесь обвиняемые. Нет никаких оснований допускать, что Пятаков не член центра, что Радек не был на дипломатических приемах и не говорил с господином К. и с господином X. или с каким-нибудь другим господином, — как его там звать, — что он с Бухариным не кормил «яичницей с колбасой» каких-то приехавших неофициально к нему лиц, что Сокольников не разговаривал с каким-то представителем, «визируя мандат Троцкому». Всё то, что говорили они об их деятельности, проверено экспертизой, предварительным допросом, признаниями и показаниями и всё это не может подлежать какому бы то ни было сомнению.

Я считаю, что все эти обстоятельства позволяют утверждать, что в нашем настоящем судебном процессе если есть недостаток, то недостаток не в том, что обвиняемые сказали здесь всё, что они сделали, а что обвиняемые всё-таки до конца не рассказали всего того, что они сделали, что они совершили против Советского государства.

Но мы имеем, товарищи судьи, такой пример и в прошедших процессах, — и я прошу вас иметь это в виду и при окончательной оценке тех последних слов, которые пройдут перед вами через несколько часов. Я напомню вам о том, как, скажем, по делу объединенного троцкистско-зиновьевского центра некоторые обвиняемые клялись вот здесь, на этих же самых скамьях в своих последних словах, — одни прося, другие не прося пощады, — что они говорят всю правду, что они сказали всё, что у них за душой ничего не осталось против рабочего класса, против нашего народа, против нашей страны. А потом, когда стали распутывать всё дальше и дальше эти отвратительные клубки чудовищных, совершённых ими преступлений, мы на каждом шагу обнаруживали ложь и обман этих людей, уже одной ногой стоявших в могиле.

Если можно сказать о недостатках данного процесса, то этот недостаток я вижу только в одном: я убеждён, что обвиняемые не сказали и половины всей той правды, которая составляет кошмарную повесть их страшных злодеяний против нашей страны, против нашей великой родины!»

Так должен ставиться вопрос об оценке показаний обвиняемого, как одного из видов судебных доказательств.

Следствие и суд должны считаться с такими фактами, как притворство, хитрость, прямой обман, используемыми обвиняемыми в целях самозащиты. В противоположность английскому праву, угрожающему обвиняемому, подобно свидетелю, за ложные показания перед судом ответственностью как за клятвопреступление (Evidence Act, 1898), советское право не приравнивает обвиняемого к свидетелю и не угрожает ему уголовной карой за ложь на суде и следствии. Но советское право рассматривает показания обвиняемого как особый вид доказательств, как это прямо следует из ст. 58 УПК РСФСР и аналогичных ей статей уголовно-процессуальных кодексов других союзных республик.

Своеобразие этого «вида доказательств» объясняется ещё и тем, что обвиняемый не только представляет суду и следствию доказательства, но и корректирует, дополняет или опровергает другие доказательства. Отсюда — ряд правовых условий, ряд процессуальных правил, регулирующих положение обвиняемого в процессе (право, например, на принесение жалоб по поводу следственных действий, нарушающих закон и интересы обвиняемого, право на ознакомление со следственным производством, право дополнения следствия, предъявления доказательств и т. д.).

Наделение обвиняемого процессуальными правами является чрезвычайно важным с точки зрения интереса не только обвиняемого, но и самого государства, с точки зрения интересов правосудия.

Положение обвиняемого в процессе не только в качестве его объекта, но и в качестве субъекта процессуальных прав — одно из важнейших условий, обеспечивающих показаниям обвиняемого значение судебного доказательства.

Аналогичное значение принадлежит объяснениям на суде ответчика или истца. В этом отношении советское право не устанавливает для суда никаких обязательных правил оценки этих объяснений в качестве доказательств. Сделанные в суде сторонами признания оцениваются нашим судом по внутреннему убеждению и никакой предустановленной законом силы не имеют. В случае, например, признания ответчиком предъявленного к нему иска суд не обязан вынести решение, соответствующее этому признанию. Исходя из обязанности выяснения действительных отношений между тяжущимися, как это установлено ст. 5 ГПК РСФСР, суд может отвергнуть признание ответчика в качестве основания своего решения и постановить иное решение, чем это вытекало бы из сделанного ответчиком признания.

Гражданские процессуальные кодексы союзных республик не знают правила, аналогичного предусмотренному ст. 282 УПК РСФСР, позволяющего суду, при признании подсудимым правильным предъявленного ему обвинения, не производить судебного следствия и непосредственно перейти к прениям сторон. Тем не менее при наличии признания иска ответчиком гражданский суд также вправе перейти прямо к прениям сторон.

Ясно также, что суд может принять или отвергнуть признание ответчика либо полностью, либо в какой-либо части, соответственно ограничив или расширив рамки судебного следствия. Советское гражданско-процессуальное право стоит, таким образом, на позициях, противоположных, например, французскому гражданскому праву, опирающемуся на теорию так называемой неделимости признания, в силу которой признание либо полностью принимается за основу решения, либо полностью отвергается.

римляне и паразиты

http://www.nkj.ru/news/27946/

Древние римляне заботились о благоустройстве своих городов, как никакая другая древняя цивилизация. Около 2 тысяч лет назад они уже строили общественные туалеты, канализационные системы, водопроводы и акведуки, а также общественные бани. Кроме того, римляне принимали законы, которые позволили избавиться от мусора на улицах. Казалось бы, такое внимание к гигиене должно было снижать риск заразиться какой-нибудь инфекционной болезнью. Об этом говорит наша интуиция, и о том же свидетельствуют современные исследования: туалеты, чистая питьевая вода и удаление испражнений с улиц действительно снижает вероятность подцепить бактериальную или паразитическую инфекцию.
Между тем в работе Пирса Митчелла (Piers Mitchell) из Кембриджского университета, опубликованной в журнале Parasitology , говорится, что, невзирая на все санитарные новшества, распространение кишечных паразитов (власоглава, аскариды и дизентерийной амёбы) в римское время не только не уменьшается по сравнению с предыдущим периодом (ранним железным веком), но даже постепенно возрастает. Также удалось выяснить, что в римское время увеличивается распространение не только кишечных паразитов, но и эктопаразитов – вшей и блох. Несмотря на знаменитые римские термы, жители империи так же страдали от вшей, как викинги или люди средневековья, мывшиеся не слишком часто.

Доктор Митчелл собрал сведения о паразитах в человеческих погребениях, в древних туалетах, в копролитах (ископаемых фекалиях), на расчёсках и тканях, которые были найдены археологами при раскопках большого количества памятников по всей территории Римской империи. В ряде случаев при раскопках римских памятников находили специальные расчёски, которые использовали для удаления вшей; судя по всему, такая процедура была рутинной для многих римлян. По словам самого Пирса Митчелла, «ожидалось, что таких паразитов, как власоглавы и аскариды, должно быть меньше в римское время. Вместо этого мы видим постепенный рост. Возникает вопрос: почему?».

По его мнению, одно из возможных объяснений – вода в общественных банях. Не во всех термах её часто меняли. На стенах бассейнов мог образовываться осадок, а тёплая вода содействовала распространению паразитов. Другое вероятное объяснение – использование человеческих экскрементов в качестве удобрений: вместе с ними яйца паразитов могли попадать в пищу.

Интересно, что в римское время люди намного чаще, чем в бронзовом и раннем железном веке, страдали от широкого лентеца – паразита, который распространяется через рыбу. Пирс Митчелл считает, что причина этого заключается в большой популярности гарума, рыбного соуса, который входил в состав большинства блюд римской кухни. Гарум не подвергался термической обработке, он получался в результате ферментации, когда рыбу на долгое время оставляли под солнцем. «Приготовление рыбного соуса и торговля им, вероятно, способствовали распространению широкого лентеца из районов северной Европы во все уголки империи: наглядный пример негативных последствий её расширения», – отмечает исследователь.

Йоль - зимний праздник викингов

Йоль (в разных языках Yule, Joel или Yuil) — древний праздник зимнего солнцестояния у скандинавских и германских народов, который традиционно празднуется 21-22 декабря. Будучи языческим, праздник в дальнейшем стал традиционным, и проводился и в христианские времена, совмещаясь с Рождеством.



Из всех празднеств «Йоль», несомненно, самый главный, самый священный и самый могущественный. В эти ночи все миры сходятся в Мидгарде: боги и богини нисходят на землю, тролли и эльфы беседуют с людьми, мертвые выходят из Нижних Миров; те же из людей, кто часто общается с Миром Иным, на время покидают свои тела и присоединяются к всадникам Дикой Охоты (oskorei - «наездники Асгарда»), или же становятся вервольфами и другими духами.



Также «Йоль» - дни великого пира и праздника, в которые все члены клана собирались вместе, дабы вновь встретить Солнце, восставшее из мрака, и узреть возрожденный мир. Неслучайно элементы праздника сохранились и в христианском Рождестве - как, например, вечнозеленое дерево, символизирующее жизнь, которая продолжится и после зимних холодов.
Происхождение слова «Йоль» теряется в глубине веков. Скорее всего, оно восходит к индоевропейскому корню со значением «вращаться», «крутиться», «колесо». Возможно, оно означает «время поворота», «поворот года», «время жертвоприношений» или «темное время».
По традиции «Йоль» длится 13 ночей, которые называют «Ночи духов», что сохранилось и в немецком их наименовании, Weihnachten. Эти тринадцать ночей, от первого заката солнца и до последнего рассвета, - брешь между двумя годами, сакральный период, в течение которого нет ни привычного времени, ни привычных границ, когда вершиться жребий богов и вращается веретено богини Судьбы, Урд.



В древности у англосаксонских племен «Йоль» начинался за ночь до зимнего солнцестояния (19 или 20 декабря в зависимости от года). По свидетельству Беды Историка, эта ночь называлась «материнской», и если раньше, судя по всему, она была посвящена ритуалам, связанным с дисами и Фригг, то сейчас это выражается как вечер «в кругу семьи».
Однако самая важная ночь праздника «Йоль» - это, конечно же, солнцестояние, самая длинная ночь в году, во время которой настоящими властителями в этом мире становятся духи. В эту ночь зажигали «костер Йоля» и охраняли дом от злых духов; в эту же ночь давались самые искренние клятвы и обещания. Верили также, что не следует быть одному в эту ночь - ведь тогда человек остается наедине с мертвыми и духами Иного Мира…



Заканчивается «Йоль» на «двенадцатую ночь» (собственно, тринадцатую, о чем свидетельствует даже ее древнеисландское наименование, Threttandi) - то есть, 6 января по христианскому летоисчислению (если считать от ночи христианского Рождества на 25 декабря), или же 1-2 января по древнегерманскому летоисчислению (если считать от 19 или 20 декабря).
Следующий день считался «днем судьбы» - все, что сказано и сделано до захода солнца, определяло все события наступившего года (откуда и повелось наше «как Новый год встретишь, так его и проведешь»). Считалось, что нет более верных знамений, чем те, что были явлены во время «Двенадцатой Ночи»; и самые сильные слова - те, что сказаны в эту ночь.
Заметим, впрочем, что, по мнению некоторых историков, в древние времена германский «Йоль» отмечался на несколько дней позже, нежели чем христианское Рождество. Так, в Норвегии «Двенадцатая Ночь» («Кнутов день») приходилась на 13 января; некоторые считают, что «Двенадцатую Ночь» отмечали 14 января по современному календарю. Однако большинство современных общин Асатру, тем не менее, предпочитают совмещать «Йоль» с христианским праздником Рождества и зимним солнцестоянием.

Традиции

Йоль — Ночь Солнцестояния, самая длинная ночь в году. В её честь проводился большой праздник, так как средневековые германцы ожидали возрождения Короля Дуба, Солнечного Короля, Дарующего Жизнь, который согревал замёрзшую землю пробуждал жизнь в семенах, хранившихся в её лоне всю долгую зиму. На полях разжигали костры, а урожай и деревья благословляли, распивая пряный сидр.



Дети ходили из дома в дом с подарками в виде гвоздики, яблок, и апельсинов, которые лежали в корзинах из ветвей вечнозелёных растений и стеблей пшеницы, посыпанных мукой. Яблоки и апельсины представляли солнце, ветви символизировали бессмертие, стебли пшеницы изображали урожай, а мука означала успех, свет и жизнь. Падуб, омела и плющ были украшением не только снаружи, но и внутри домов, чтобы пригласить природных духов принять участие в празднике. Ветку падуба хранили около двери весь год как постоянное приглашение счастливой судьбе посетить обитателей дома.
По традиции, проводились пение рождественского гимна, благословление деревьев, сожжение йольского полена, украшение йольского дерева, обмен подарками, поцелуи под омелой. Традиция подавать рождественскую ветчину восходит к языческому обычаю клятвы на голове дикого кабана. Считалось, что такая клятва доходит до самого Фрейра, бога плодородия, священным животным которого был дикий кабан.

Символика
Символика Йоля — йольское полено или маленькое йольское полено с тремя свечками, вечнозелёные сучья и прутья, падуб, плющ, повешенный на двери, золотые свечи, корзины с фруктами, украшенными гвоздиками, кипящий котелок с элем, молочай, рождественский кактус.
Церемониальному йольскому полену отводилось главное место в празднике. В соответствии с традицией полено должно быть взято с земли владельца дома или принято в подарок… но ни в коем случае не куплено. Принесённое в дом и установленное в камине, оно украшалось сезонной зеленью, поливалось сидром или элем и посыпалось мукой. Полено горело всю ночь (его поджигали от кусочека дерева прошлогоднего полена, которое специально сохранялось), затем тлело следующие 12 дней, а после церемониально вынималось. Ясень — традиционное дерево для йольского полена. Это священное дерево тевтонцев, ассоциируемое с мифическим древом Иггдрасиль.

Новогоднее поздравление от мошенников с далеких островов. Часть первая

Приближающийся Новый год приносит не только открытки с поздравлениями, но и «письма счастья» от всяких мутных контор с «предложениями от которых просто нельзя отказаться».
Казалось бы, что может объединять испанского конкистадора 16 века и наш город на Неве, но тем не менее нашлось много общего…


В 1499 году испанский мореплаватель Алонсо де Охеда направляясь по стопам Колумба к берегам Вест - Индии, оставил на одном из островов группу моряков безнадежно больных цингой. Вернувшись спустя несколько месяцев, к своему удивлению испанец обнаружил, оставленных моряков совершенно здоровыми: моряков спас витамин С, в огромных количествах содержащийся в местных растениях. Поэтому удивлённый Охеда назвал остров Курасао (от испанского слова «cura» — исцеление), впоследствии преобразовавшегося в «Кюрасао», благодаря португальским картографам. В дальнейшем остров неоднократно менял хозяев, став в итоге 10 октября 2010 года самоуправляемым государством со значительной автономией (status aparte) в составе Королевства Нидерландов.



Одним из основных видов бизнеса, процветающего на острове является офф-шорный бизнес. В рамках статьи мы не будем рассматривать различные схемы уклонения от уплаты налогов и прочих околозаконных тем. Нас пока интересует только одно юридическое лицо зарегистрированное на данном острове, а именно – «Кредитэкспресс», неоднократно менявший вывески путем добавления к основному наименованию как отдельных букв, так и целых слов. В настоящее время наши герои носят вывеску – ООО «Кредитэкспресс Финанс» ИНН 7707790885.



И так, письмо представляет собой стандартный бумажный конверт, белого цвета, размером 16 на 23 сантиметра. На конверте типографским способом выполнен рисунок оленя красного цвета с нарисованными снежинками, указан обратный адрес – а/я 109377 и так же красным цветом выполнена привлекающая внимание надпись – «внутри скидка для вас!» ну и конечно же поздравление с Новым годом (аж слезы умиления побежали по небритым щекам).
В конверте находятся два листа бумаги:



1). Гарантийное письмо об аннулировании части задолженности. Согласно письму получателю гарантируется при условии оплаты половины суммы имеющегося долга до 25 декабря 2015 года прощение второй половины. Даже подтверждается ссылкой на законность оснований прощения долга по согласованию сторон и уверения, что ни ЗАО «Банк русский стандарт» (привет великороссу Тарико…), «ДДМ Инвест Агг» (мля, кто это?) и ООО «Кредитэкспресс Финанс» не будут иметь к получателю претензий. Все заверяется печатью наших друзей и подписью некоего Директора департамента принудительного взыскания (седины уже добавляется на моих висках) Клюкина А.С. Что характерно печать и подпись не «живые», а если вспомнить милицейскую юность посмотреть на них «вооруженным глазом», то можно обнаружить, что выполнены они на струйном принтере. Кто такой Клюкин, каковы его полномочия не известно.


Ни доверенности и должностной инструкции не приложено. По указным в письме телефонам – 8 8007753727 и 84959339657 соединить с ним не смогли (я опечален). Но, продолжим изучение «письма». На обратной стороне обильно цитируется ФЗ «О персональных данных», даются ссылки на ГК РФ. Все выполнено мелким бледным шрифтом. Читается плохо. Ни какого уважения к народу…


2). Новогоднее предложение. Сверху нарисованы рождественские венки и гирлянда. Потом делается ссылка на кредитный договор с давно сгоревшим сроком исковой давности. И далее следуют взывания к совести и отсылка в неким многочисленным Должникам (ни имен ни фамилий, у них там клуб анонимных должников на Кюрасао?), которые каждый день обращаются в контору с просьбой аннулировать часть долга (картина маслом – Клюкин в одежде плантатора с моноклем в глазу и пробковом шлеме стоит под пальмой, рядом пара надсмотрщиков с кнутами, а передним тысячи должников одетых в рубище, стоящих на коленях и вздымая руки к небу умоляющих пойти им на встречу).



Далее в «письме» как всегда идет ссылка на судебных приставов,и пара нечетких картинок с предложением выбрать свою картину будущего– некая ободранная комната, даже без обоев и картина счастливой американской семьи сидящей на лестнице, которая задаривает подарками мальца лет 11 – 12 9 (хозяин фирмы в детстве?).
На обороте идет информация о задолженности и способе ее погашения.
Казалось бы предложение выгодное, но давайте во второй части разберемся, все же что это за организация «Кредитэкспресс»… http://nornegest.livejournal.com/130565.html

Жилища викингов



Крестьянские жилища обычно представляли собой простые однокомнатные дома, построенные или из плотно подогнанных вертикальных брусьев, или чаще из плетеной лозы, обмазанной глиной. Состоятельные люди обычно жили в большом прямоугольном доме, где размещалась многочисленная родня. В сильно залесенной Скандинавии такие дома строили из дерева, часто в сочетании с глиной, а в Исландии и Гренландии, в условиях нехватки древесины, широко использовался местный камень. Там складывали стены толщиной 90 см и более. Крыши обычно настилали из торфа. Центральная жилая комната дома была низкой и темной, посреди нее располагался длинный очаг. Там готовили пищу, ели и спали. Иногда внутри дома вдоль стен устанавливали в ряд столбы, поддерживавшие крышу, а отгороженные таким образом боковые помещения использовались как спальни.

На территории скандинавских стран городские поселения эпохи викингов сравнительно невелики, уступая по размерам таким периферийным центрам, как Дорестадт и Старая Ладога. Археологам удалось установить наличие торгово-ремесленных пунктов в Норвегии (Каупанг в Вестфолле), Дании (Линдхольм близ Ольборга) и Швеции (Бирка на озере Меларен). Многие городские поселения располагались в глубине фьордов — таким образом, чтобы можно было издалека заметить приближение вражеских судов и подготовиться к нападению. Классический пример такого рода — едва ли не крупнейший город викингов, Хедебю в Ютландии.
Судя по обильным находкам кладов арабских монет и изобилию поминальных камней, остров Готланд служил своего рода центром межнационального общения викингов, где велась активная торговля. На границе с полабскими славянами существовали смешанные германо-славянские торговые центры: Рерик и Аркона, а также полулегендарные Винета и Йомсборг. Не вполне ясным остаётся предназначение датских круговых укреплений. Возможно, они были возведены по приказу Свена Вилобородого для сбора войска перед походом на Лондон в 1013 году.
Археологические находки свидетельствуют, что другие здания использовались как кузницы, кладовые, конюшни, мастерские золотых и серебряных дел мастеров. Недалеко от Фюрката в Ворбассе (Vorbasse) были найдены остатки процветавшей фермы времен Эпохи викингов.

Обычно жилища викингов распологались на полянах, или в комплексе круговых замков.

Традиционные виды казни у викингов

Нравы в эпоху средневековья были суровые, конвенций о защите прав человека в те времена еще придумали и викинги во время своих походов развлекались как могли. Не брезговали они и традиционными видами казней, но традиционно приписываемые им ноу-хау таковы:

Хеймнар

жертве отрубаются все выступающие части тела, кроме: половых органов; ушей, чтоб слышал, как над ним потешаются; языка, чтоб орал, после чего все раны прижигаются, чтоб не помер. Считалось крайне позорным наказанием, так как субъект фактически становился зависимым несамостоятельным овощем. Викинги очень любили обращать в хеймнаров упрямцев, не желавших сдаваться и платить дань, после чего, как правило, обкорнанную тушку показывали администрации следующего города, дабы те были сговорчивее. Во время гражданских войн в Норвегии в хеймнара был превращён последний король из династии Инглингов — Магнус Эрлингссон. Что не помешало ему принять участие в восстании и умереть на поле боя — обрубок привязали к телохранителю, и оба погибли от одного копья.

Хольмганг

По сути, не является наказанием, так как это равный поединок двух воинов. Но довольно часто он использовался для личного обогащения. Выбирается материально обеспеченная жертва, и вызывается на поединок. Если он вызываемый отказывается - его изгоняют, а имущество делят. Если все же жертва выходит на поединок, его убивают, причём причинение смерти на хольмганге не является убийством, и опять же имущество отходит победителю.

Блот

Своего рода невинный обряд жертвоприношения, путём повешивания в священной дубовой роще. Однако известно что в Уппсале и других местах в жертву Одину приносились не только кони и собаки, но и люди (особенно после удачных набегов). Это символизировало жертвоприношение (самоповешивание) Одина. Одно из имён бога — Hangatýr, так что висельники богу висельников.

Сожжение в собственном доме.

Считалось крайне позорным для воина и гарантировало участникам объявление вне закона. Но если очень нужно кого-нибудь гарантированно отправить в мир иной, а не ввязываться в длительную драку с неясными перспективами, практичные викинги предпочитали тупо застать врага врасплох, подпереть дверь бревнышком и запалить его дом, загоняя копьями внутрь желающих выбраться . Спастись из горящего дома и потом уцелеть снаружи — практически невозможная задача, поэтому этот способ снискал немалую популярность. Примеров — не счесть. Женщин и детей, впрочем, обычно выпускали. Ибо не звери же …

Выбрасывание младенцев на копья.


Причем не чужих, а своих собственных. Времена были суровые: не было ни контрацепции, ни Красного Креста, ни пособий от правительства. Поэтому в голодные годы приходилось крутиться как умеешь. Когда очередной викинг понимал, что ещё одного спиногрыза ему не прокормить никак, он знал выход - мальчика бросить на копьё, а девочку просто отнести в лес. Пока ребёнку не исполнилось несколько дней, убийством это не считалось и общественно не порицалось. Да и смерть от копья — штука благородная, посвящение Одину как-никак. Некий хёвдинг Эльвир Детолюб заработал себе имя, когда запретил своим людям сей обычай, а вовсе не из-за того, что вы могли подумать.

Британский моряк в Средние века


"Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его (его пэров) и по закону страны"*.
Спустя столетия юристы цитировали Великую хартию, протестуя против злоупотреблений при принудительной вербовке на флот. Но в контексте феодального устройства того общества средневековый моряк не был свободным человеком. Он был такой же частью судна, которым владел шкипер или его хозяин, как и, скажем, стоячий такелаж. Его работа на службе Короне была феодальной повинностью, восходившей к военному долгу англо-саксонских времен и продолжавшейся, по крайней мере, в теории, до эпохи Стюартов.
На первой странице "Книги Судного дня"** записано, что город Дувр, в обмен на привилегии sac and soc***, обязуется нести корабельную повинность в размере двадцати судов в течение пятнадцати дней ежегодно, как и во времена Эдуарда Исповедника. То же самое относилось и к Сэндвичу. Другие города, образовавшие вместе с Дувром и Сэндвичем союз Пяти портов, обязаны были выставлять пять судов. К XIII столетию эта повинность возросла до пятидесяти судов. Как бароны предоставляли королю рыцарей с солдатами, так и феодальные правители Пяти портов (до тех пор, пока города не стали самоуправляющимися) были ответственны за выделение судов и команд для боевых действий в прибрежных водах.
Периодически тот или другой монарх владел судами или галерами своего собственного флота, который назывался Navy Royal, в отличие от всех судов страны, которые образовывали британский флот (Navy of Britain). Но в средневековой военно-морской истории не было преемственности, как не было ни административных структур, ни последовательной политики. Наиболее же постоянный состав судов и команд принадлежал союзу Пяти портов -- Дувру, Гастингсу, Сэндвичу, Гайсу и Ромнею, к которым были присоединены "старинные города" Рай и Винчелси. В начале правления Иоанна этим портам были дарованы хартии, содержавшие привилегии и освобождения от налогов и сборов, в результате чего начало складываться что-то вроде конфедерации. Лорд-смотритель (Lord Warden) отвечал за исполнение предписаний и инструкций, смотритель (ward) над каждым портом -- за предоставление судов, а землевладелец -- за набор людей для экипажей, оплата которых ложилась на порт. Ордонанс 1229 года в перечень повинностей Гастингса включает шесть судов, каждый из которых был обязан иметь команду из двадцати одного моряка и одного gromet (молодого матроса, занимавшего среднее положение между матросом и юнгой, от голландского слова, означавшего юноша). Там же перечислены: десять судов от Винчелси, по пять от Рая, Ромнея и Гайса, двадцать одно от Дувра, пять от Сэндвича -- всего пятьдесят семь судов с командами общим числом 1167 человек для пятнадцатидневной службы у побережья Англии; в случае продления этой службы -- расходы за счет Короны. Значительно позднее, во времена Армады, Пять портов снаряжали пять судов за свой счет.
Так как население этих мест состояло преимущественно из рыбаков или пиратов (или тех и других одновременно), для королевской власти было легко "арестовать" те суда, которые были необходимы королю в его беспрерывных войнах с Францией. При этом использовались слова arrЙter или ordonner , и именно этот элемент принуждения лёг в основу слова impressment. Происходящее от старо-французского слова empresser, оно означало реквизицию судов и моряков для публичной службы. Но затем его стали смешивать со словом imprest (или emprest), означавшим передачу авансового платежа -- imprest money. Когда это слово приняло форму prest, означавшего выплату рекрутского вознаграждения -- пресловутого "королевского шиллинга", то человек, принявший его, был pressed и с этого момента считался на службе, хотя остается сомнительным, включала ли она также службу за пределами страны. Предположение, что посредством этого человек был приготовлен к службе (имея в виду другую основу слова impressment, происходящего от prЙt, т.е. готов), не может быть поддержано в семантическом смысле. В социологическом смысле, право короля привлечь человека для исполнения службы было неоспоримо, и являлось военной основой феодализма.
Англо-саксонские правители широко использовали свои права на привлечение людей к службе, но обычно они строили свои собственные суда. Норманны же предпочитали использовать суда своих подданных с их англо-саксонскими командами. Когда, после крестового похода Ричарда I в 1189 году и после потери Нормандии Иоанном в 1204 году, военно-морская активность Короны усилилась, право на реквизицию судов и моряков стало применяться ещё чаще.
Кое-кто считает Иоанна основателем королевского флота из-за активной военно-морской деятельности во время его правления, которая, впрочем, не принесла ему существенной пользы. Он был, несомненно, первым монархом, который потребовал салютования в Английском канале и прилегающих водах, заявив, таким образом, претензию на господство на море. Также он первым оценил преимущества владения регулярным военно-морским флотом, и впервые назначил корабельного чиновника с титулом хранителя королевских портов и галер в лице Уильяма де Вротхама (William de Wrotham), архидиакона Таунтона. Этот ключевой административный пост позднее стал известен как Clerk of the Acts, и в дни Пеписа фактически слился с постом секретаря адмиралтейства. Тем не менее, после смерти Иоанна вся организация развалилась. Корабли были распроданы, и флот Navy Royal прекратил существование. Аналогичная ситуация приключилась и после смерти Генриха V, единственного, кроме Иоанна, средневекового монарха, который владел собственным флотом значительных размеров. Количество кораблей в нем на пике расцвета доходило до тридцати восьми.
Первый указ о реквизиции судов в правление Иоанна был разослан бейлифам, магистратам и королевским представителям в разных портах в 1205 году. Так, Ярмут, Орфорд и Бекклес обязывались прислать в Лондон двух ректоров (шкиперов) и 140 моряков для комплектования команд двух королевских кораблей, стоявших на Темзе. Им была обещана оплата в размере ста марок, а также половина от стоимости взятых призов. Аналогичные шаги были предприняты и на следующий год, а в 1207 году реквизиция была распространена на все суда, как английские, так и иностранные, находившиеся в пределах досягаемости. Королевским вассалам вменялось в обязанность оказывать всяческую помощь баронам Пяти портов в случае оказания сопротивления реквизиции. В 1208 году всем морякам валлийского побережья было предписано прибыть в Илфракомб (Девоншир) под страхом повешенья или секвестра имущества.
В этих указах использовались такие слова, как sturmanni (возможно, шкиперы, или же лоцманы), marinelli, nautae и galioti. Ясно, что последние -- это гребцы галер, которые в Англии, в отличие от Средиземноморья, не были рабами. Marinelli и nautae были теми, которых мы называем матросами, но отыскать различие между ними самими не представляется возможным****. Обычно под этими названиями понимались мореплаватели, но порой к ним причисляли и корабелов. В одном из таких указов, об укомплектовании адмиральской барки, на невразумительной латыни законников шерифам предписывалось схватить bonos et abiles marinarios pro sufficienti skippagio bargae*****.
До семнадцатого столетия наиболее употребительным словом для обозначения моряка (мореплавателя) было слово "mariner". Англо-саксонские корни слова "seaman" предполагают, что оно значительно старше, но в письменном английском оно появляется только в 1436 году, когда вышел в свет первый трактат по морской политике "The Libelle of English Policie". Вот бы авторы некоторых современных стратегических трудов подверглись той же участи, что постигла предполагаемого автора этого трактата Адама де Молейнса, чичестерского епископа, убитого портсмутскими моряками в ходе спора об оплате их труда! Это слово время от времени применялось в эпоху Тюдоров, например, в акте 1540 года о "содержании шкиперов и моряков", а в дни королевы Елизаветы начали применять слово "sailor", хотя общеупотребительным оно стало только через сотню лет.
Как писал в конце её правления сэр Ричард Хокинс, слово "mariner" "следует применять только к тем, кто способен построить судно, оснастить его, снабдить всем необходимым, и после этого повести его по миру; остальных же следует именовать матросами (sailors)", то есть теми, кто управляется с парусами. Этому предписанию редко следовали на практике, хотя, если mariners и sailors упоминались в одном и том же документе, его автор, вероятно, различал их значение. К 1627 году, как писал капитан Джон Смит в книге "Sea Grammar", матрос (sayler) -- это "опытный муж, который ставит паруса, а юнкер (younker) -- более молодой, прозываемый фокмачтовым, который убирает паруса и пр.". Слово "mariner" не упомянуто, а давнее написание слова "матрос" как "sayler" указывает на его происхождение.
Дрейк в своей знаменитой речи во время кругосветного плавания, имея в виду различие между авантюристами-любителями и профессиональными моряками, использовал оба слова для обозначения одного и того же понятия:
"Мы имеем такие раздоры между моряками (sailors) и джентльменами, и такое высокомерие джентльменов по отношению к морякам (sailors), что они сводят меня с ума. Но, господа, я должен покончить с этим, и заставлю джентльменов тянуть снасти вместе с моряками (mariners), а моряков (mariners) -- вместе с джентльменами. Таким образом, мы покажем себя единой и сплоченной командой, чтобы не дать повода любому противнику воспользоваться нашим неустройством и тем поразить нас".
Знаменательные слова, с которых пошла традиция залога успеха судна как результата единства его экипажа, в Средние века никем не были бы поняты. Тогда солдаты, направленные на борт судна королем, занимались сражением, а моряки -- управлением судна. После появления огнестрельного оружия на море (в 1410 году "Christopher of the Tower" был вооружен тремя орудиями и ручным огнестрельным оружием) появился специалист по артиллерии, занимавшийся этим новым дьявольским оружием разрушения. На английских судах ещё не была развита иерархия морских офицеров, уже известная в странах Средиземноморья, но с ранних времен в документах упоминались такие должности, как ректор (rector), т.е. шкипер (master), констебль (constable), т.е. боцман (boatswain), ладейщик (lodesman), т.е. лоцман (pilot), горнист (trumpeter) и тиммерман (carpenter); стюард (steward), казначей (purser) и кок (cook) появились позднее. В первом известном документе от 1324 года, дающем понятие о соотношении тоннажа судна с количеством команды, указывается, что 240-тонное судно должно иметь шестьдесят матросов, одного шкипера и двух констеблей. Также на борту должно быть некоторое количество молодых матросов (gromets) и юнг. Прослеживая эволюцию военно-морской профессии, отметим, что те, которые впоследствии стали королевскими офицерами, распоряжавшимися, куда плыть и как сражаться -- адмиралы, капитаны, лейтенанты, носили англо-нормандские наименования, в то время как те, кто непосредственно управлял судном, имели англо-саксонские наименования -- боцман (boatswain), старшина шлюпки (coxswain, or cogswain, т.е. тот, кто управлял шлюпкой или когом), лоцман (lodesman), матрос (seaman). Военное дело возлагалось на солдат и лучников, но то немногое, что мы знаем о характере средневекового моряка, дает возможность предположить, что он, по крайней мере, тоже прикладывал к нему руки.
Наше представление о такой анонимной персоне, как матрос тех дней, волей-неволей остается весьма смутным. Его уже совершенно очевидно считали принадлежащим к породе, отличной от береговых людей -- landmen (или landsmen, как стали писать в девятнадцатом веке). Его походка вразвалочку, обветренное лицо, странный жаргон, на котором он толковал о "тайнах моря" -- всё это отчетливо выделяло его, хотя его рейсы были и немногочисленными, и непродолжительными. Отрывок из примитивного шанти указывает на его грубый, беззаботный характер:
Hale and howe rumbylowe
Stir well the good ship and let the wind blow******.

Мы знаем намного больше о том, как развивалась армия, где набирали лучников, пехотинцев и тяжелых конных воинов, сколько их было перевезено через пролив во время Столетней войны, чем о тех, кто участвовал в морской битве при Слюйсе, которую Фруассар называл "весьма ужасной и кровопролитной". Итак, считается, что армия при Азенкуре, которая была перевезена из Саутгемптона на 1400 судах всех типов, состояла из 6000 конников и 24000 лучников, однако количество участвовавших в этой операции моряков не известно. Так как предполагается, что каждый "корабль" имел команду сорок восемь человек и каждый "балинджер" -- сорок, то общее количество моряков должно было быть около сорока тысяч человек. До нас дошел приказ Генриха набрать столько моряков, сколько потребуется, направленный капитанам нижеперечисленных королевских кораблей ("of the Tower" означает то, что позже называлось H.M.S. -- корабль его величества):
Katherine of the Tower -- Джону Кингстону;
Nicholas of the Tower -- Уильяму Робинсону;
Trinity of the Tower -- Джону Пирсу;
Petite Marie of the Tower -- Джону Хутереллу;
Trinity Royal of the Tower -- Стивену Томасу;
La Rude Cog de la Toure -- Хокинсу Питману.

В 1346 году Эдуард III оснастил двадцать пять королевских кораблей с командами из 419 моряков, которые вошли в состав Южного флота, насчитывавшего 493 судна и 9650 моряков. Северный флот состоял из 217 судов и 4521 моряка, что в общей сумме составляло 14151 человек. Спустя одиннадцать лет он уполномочил нижепоименованных капитанов произвести набор определенного количества моряков, а непокорных отправить в тюрьму:
Уильям Баррет -- Julian 36 чел.
Джон Гоббет -- Margaret 26 "
Уильям Генри -- Nicholas 24 "
Уильям Май -- James 26 "
Джон Бёргесс -- Gregory 20 "
Стивен Стонинг -- St. Marie Bote 15 "
Саймон Стивен -- Michael 26 "
Джон Лив -- Joan of Yarmouth 26 "

В 1378 году Ричард II направил своего пристава произвести набор сотни моряков в Эссексе и препроводить их в Сэндвич. Ему были даны полномочия арестовывать имущество и опечатывать двери домов тех, кто уклонялся от набора.
Именно этому периоду времени принадлежит Шкипер Чосера. Описание его, данное в прологе к "Кентерберийским рассказам", можно датировать примерно 1387 годом, и поэту, бывшему длительное время таможенным чиновником, были знакомы прототипы этого обобщенного портрета. Ими были Питер Ришенден, владелец судна с названием "Маделена", и Джон Холей, мэр Дартмута и сборщик таможенных пошлин, который однажды был обвинен в незаконных нападениях на другие суда в море. Когда Чосер называет Шкипера "прекрасным малым", он имеет в виду "крепкого профессионала", а когда говорит, что тот своих пленников отправлял по воде домой, он намекает на обычную практику их утопления. Будучи владельцем и капитаном судна, Шкипер, разумеется, стоял гораздо выше моряков, набранных королем, но его судно точно также могло быть завербовано, и многие детали его портрета были сходны с таковыми его подчиненных -- его морской грубошерстный плащ, его знакомство с маршрутами бордосских виноторговцев, его судоводительское искусство и знание путей от Ютланда до берегов Испании, его склонность к занятию пиратством и контрабандой, даже его борода, потрепанная штормами. Все эти черты были присущи морским капитанам, особенно походившим с западных графств, которые начинали вытеснять капитанов Пяти портов, бывших становым хребтом британского флота.
Был Шкипер там из западного графства.
На кляче тощей, как умел, верхом
Он восседал; и до колен на нем
Висел, запачканный дорожной глиной,
Кафтан просторный грубой парусины;
Он на шнурке под мышкою кинжал
На всякий случай при себе держал.
Был он поистине прекрасный малый
И грузов ценных захватил немало.
Лишь попадись ему купец в пути,
Так из Бордо вина не довезти.
Он с совестью своею был сговорчив
И, праведника из себя не корча,
Всех пленников, едва кончался бой,
Вмиг по доске спроваживал домой.
Уже весной он был покрыт загаром.
Он брался торговать любым товаром
И, в ремесле своем большой мастак,
Знал все течения, любой маяк
Мог различить, и отмель, и утес.
Еще ни разу с курса не отнес
Отлив его; он твердо в гавань правил
И лоцию сам для себя составил.
Корабль он вел без карт и без промера
От Готланда до мыса Финистера,
Все камни знал Бретонских берегов,
Все входы бухт испанских и портов;
Немало бурь в пути его встречало
И выцветшую бороду трепало;
От Гулля и до самой Картахены
Все знали капитана "Маделены"*******.

Историк средневекового флота сказал, что "вся история моряков от тринадцатого до восемнадцатого века есть долгий рассказ о социальном подавлении и потере привилегий". В течение Средних веков сравнительно высокий уровень защищенности моряков был гарантирован применением различных законов и обычаев моря. Что касается этой страны, то наиболее важными из них были законы Олерона, введенные Элеонорой Аквитанской и подтвержденные Ричардом I по его возвращению с крестового похода. Этот кодекс оговаривал условия службы и оплаты, шкалу наказаний и примитивную форму соцобеспечения. Около 1410 года была составлена книга прецедентов, известная под зловещим названием "Черная книга Адмиралтейства", прозванная так исключительно из-за цвета переплета первого издания. В ней были детально расписаны количество полагающейся пищи и вина, оплата службы и наказания. Если считать, что всё происходило по закону (можно вспомнить, как легко даже в XVIII веке обходили на море адмиралтейские инструкции), то моряку был обеспечен вполне приличный статус. Перед рейсом каждый член экипажа приносил клятву шкиперу судна. Член экипажа обязан был отработать весь срок контракта, а в случае досрочного увольнения имел право на получение всего денежного довольствия и оплату проезда до своего порта. Члены экипажа имели голос при решении вопроса о выходе в рейс, если погода была сомнительной. Уволить их можно было только за воровство, драки или неподчинение.
Если член экипажа заболевал или получал травму, то его обязаны были поместить в maison dieu********, которые содержались религиозными братствами в большинстве крупных портов. Госпиталь св. Варфоломея в Сэндвиче (основанный в 1244 году) был, вероятно, первым, который управлялся городом от имени морского сообщества. Аналогичный госпиталь имелся и в Лондоне. В 1445 году морское сообщество Бристоля основало госпиталь на двенадцать человек. Он управлялся советом капитанов этого порта и содержался на взносы со всех мореплавателей. О причине его создания говорилось, что "ремесло мореходца весьма опаско, поелику кажный день в плавании грозит ему язвами, ранами, болестями и немочью, а засим добрыми молитвами и обиходом будет он при нужде милосердно утешен и облегчён в своей горести".
В 1457 году гильдия Благословенной Троицы основала богадельню для тринадцати моряков, "которым по причине несчастья на море случилось впасть в бедность от потери скарба". Подобные благотворительные институции приказали долго жить во времена ликвидации монастырей и часовен, однако часть из них была восстановлена в период правления Елизаветы.
В правление Иоанна размеры морских окладов были следующими (ставка в день): адмирал********* -- 2 шиллинга, капитан -- 1 шиллинг, шкипер -- 7 пенсов и матрос 3 пенса. Эти ставки оставались неизменными в течение длительного времени. В 1336 году состоялась первая, зарегистрированная в анналах истории, забастовка моряков, когда рекруты из Уэльса отказывались выйти в море до тех пор, пока им не выплатят деньги. Тогда "из уважения" оплата матросу была поднята до 3,5 пенсов в день плюс 6 пенсов за неделю. Король, отметив, что для подобных требований не существовало прецедентов, милостиво жаловал "уважительные", или бонус (bounty), как его позже стали называть, но предупредил, что эта ставка не может рассматриваться как регулярная морская плата.
Со следующего года до нас дошел первый протокол заседания королевского совета, в котором адмиралу сэру Джону де Роосу давались полномочия реквизировать все суда тоннажем свыше тридцати тонн вместе с их командами. В 1335 году подобным указом граф Арундель был назначен адмиралом, "ибо только благороднейший из благородных может карать их и повелевать ими (моряками)". Именно по такой же причине в 1588 году состоялось назначение Говарда Эффингема лордом-адмиралом, причем этот пост принадлежал его семье на протяжении двух поколений.
Призовые деньги распределялись между короной, адмиралом, владельцем судна и командой. Регулярная оплата и бонусы были на прежнем уровне, был создан кодекс военно-дисциплинарных статей (Articles of War). Согласно этому закону, за воровство, например, полагался штраф в 5 фунтов стерлингов или лишение руки, а за отказ от службы либо дезертирство -- один год тюремного заключения.
В пятнадцатом веке наблюдается падение оплаты моряков. В 1440 году денежное и пищевое довольствие в сумме составляло 3 шиллинга в неделю на человека. Если предыдущая основная ставка составляла 1 шиллинг 9 пенсов в неделю, то к этому времени она уменьшилась до 1 шиллинга 6 пенсов, не считая шестипенсового бонуса и доли в призовых деньгах. К 1480 году еженедельная ставка понизилась до 1 шиллинга 3 пенсов в море и 1 шиллинга в порту, выплаты на питание составляли один шиллинг и полпенса. Правда, моряков стали снабжать одеждой, но частично - только бушлатами.
Дезертирству рекрутов с королевской службы с самого начала уделялось особое внимание. На флоте Ричарда I за это наказывали годичным тюремным сроком. По закону, принятому при Ричарде II, наказание осталось прежним, "ибо некоторые мореплаватели, будучи взятыми на королевскую морскую службу, и получив причитающуюся за оную оплату, избегают упомянутой службы без позволения адмиралов и их лейтенантов, чем великий урон наносят короне и королевству, и тем чинят препятствия для плаваний".
Большинство из положений дисциплинарных статей 1379 года оставались в силе и в начале девятнадцатого века, но, например, наказание за дезертирство позже было ужесточено до смертной казни (хотя и применялась она на практике нечасто). Положения этого первого в правление Ричарда II навигационного акта были направлены на укрепление дисциплины среди сообщества моряков, на которое опиралась корона в течение следующих четырех столетий. Другие наказания были тоже весьма суровы. Обмазывание дегтем с перьями, погружение в воду и килевание были обычными наказаниями для серьезных проступков. Прибивания ладони к мачте, лишения правой руки за нападение на офицера или обнажение оружия, привязывания человека к трупу и выбрасывания их за борт в случае убийства были, вероятно, менее распространены. За четвертый случай сна на вахте человека "следовало посадить в корзину и подвесить её на бушприте, снабдив его бочонком пива, ломтем хлеба и острым ножом, дабы он выбрал, висеть ли ему там до голодной смерти или же, обрезав подвес, упасть в море". Подобные меры всё ещё применялись и во время правления Генриха VIII.
По мере того, как в связи со спорадическими действиями Столетней войны королевские наборы становятся более частыми, появляются первые жалобы купеческого общества на причинение вреда торговле, которые, как эхо, повторяются в последующих столетиях. В 1347 году палата общин жаловалась, что торговля страдает, и компенсации за реквизированные суда не выплачиваются. Последующие петиции от судовладельцев и портовых городов получали неопределенные ответы, обычно проверенной временем правительственной отпиской, что вопрос будет рассмотрен -- le roi s'avisera. Но в случаях, когда действия каких-либо бейлифов или рекрутеров затрагивали интересы судов и людей на королевской службе, реакция была быстрой.
В то же время корона сознавала, что надо обуздывать ретивость своих представителей. В качестве защиты от реквизиций выдавались паспорта, или сертификаты, об изъятии, например: "Выдано нашему достойному купцу Антонию де Пессангу в том, что он отправил своего служащего Джона ле Фронсея на нашем судне названием SEYNTEMARIEBOTE с грузом продовольствия в Шотландию. Моряков с вышеупомянутого судна реквизировать запрещается". Этот сертификат был выдан в 1314 году. 1337 годом датируется первая, дошедшая до нас, жалоба от незаконно завербованного частного лица -- в данном случае в армию. Существенно, что она была подана законником, которому предписали экипировать себя "конно и оружно" и прибыть в Оруэлл для отправки во Францию. Ему удалось доказать, что он никогда не носил оружия, и вербовка была отменена.
Реквизиция не становилась серьезной социальной проблемой вплоть до семнадцатого столетия, так как она признавалась феодальной повинностью. К тому же число людей, подпадавших под неё, было сравнительно невелико. Более того, большая часть боевых действий на море не имели ничего общего с королевской службой. Это были либо пиратские действия, либо набеговые операции на французские берега. Порой добычей были не только французские торговые суда, но и английские. Хроникер смутных времен Столетней войны Уолсингем (Walsingham) рассказывает, как люди из Портсмута и Дартмута, "никем не нанятые, никем не оплачиваемые, вдохновляемые только своим мужеством", топили вражеские суда в Сене, где королевские суда ничего не могли сделать. Таких случаев, вероятно, было немало.
К концу Средневековья, как писал Хаклюйт (Hakluyt) и как жаловались многие иностранные послы, во всей Европе английский моряк имел "дурную репутацию по причине своего жестокого, низкого и повседневного пиратства". В отсутствие последовательной государственной морской политики именно этот мужественный и буйный дух пиратства и приватирства послужил той почвой, в которой зародился королевский флот.










* перевод этой цитаты взят с сайта http://ru.wikisource.org/wiki/Великая_хартия_вольностей (здесь и далее примечания переводчика)

** http://ru.wikipedia.org/wiki/Книга_страшного_суда
*** Soc and sac -- the full right of administering justice in a manor or lordship (O. Eng. Law) - юрисдикция на территории феодального поместья.

**** Nauta - термин латинский, употреблялся он обычно в смысле "матрос" еще у Вегеция. В смысле "гребец" его стали употреблять поэты и затем авторы хроник: у Вергилия, Лукиана мы встречаем этот термин именно в смысле гребец. В данном документе этот термин, скорее всего, относится не к профессиональным гребцам, членам шиурмы, а к тем матросам, которые назначены подменять выбывших из строя (в бою или по болезни) galioti. Просто любого матроса на весла посадить было нельзя, нужна предварительная их подготовка и тренировка. Таким образом, специализация у nautae была шире, чем у marinelli, которые занимались только снастями и парусами. Также не исключено, что nauta -- это патрон, старший моряк. Возможно, здесь какая-то аналогия с унтер-офицерами более позднего времени. Термин sturmanni, скорее всего, обозначает рулевых, как и sturemannus в латинских текстах того времени (текст примечания courtesy of galea_galley).

***** добрых и справных мореходцев для пополнения команды барки

****** примерно: пусть грохочет и раскачивает добрый корабль, пусть задувает ветер

******* из пролога к "Кентерберийским рассказам" Д. Чосера (перевод И.А. Кашкина)

******** божий дом

********* первое упоминание должности адмирал в английских документах относится к концу XIII века. Вероятно, автор использовал этот титул для обозначения командующего отрядом судов или всего британского флота.

Суровые будни пирата

Оригинал взят у dr_piliulkin в Псевдореализм
Посмотрел тут сериал "Черные паруса" (ну да, я тормоз).
Хороший сериал, даже замечательный. Молодость Джона Сильвера, капитан Флинт, Билли Бонс - товарищ Стивенсон был бы доволен.

Но как же уморительно смотреть на попытки режиссера и сценаристов изобразить суровую средневековую жизнь отбросов общества начала восемнадцатого века!

И это при том, что старались сделать брутальный и "правдивый" сериал. Вот вам кровь, вот вам секс, вот вам суровая правда жизни...

Увы. Все было не так. Все было куда хуже.

Старый пират - это был тридцатилетний пират. И выглядел он при этом лет на шестьдесят. Был покрыт не только шрамами, но и язвами. Проститутки были или пятнадцатилетние, или беззубые и обрюзгшие. Но большинство пиратов были не способны ни только на насилие, но и на обычный секс - после пяти лет употребления тогдашнего рома, с его огромным содержанием метилового спирта, пираты были импотентами. Максимум, что они могли потребовать у шлюхи - это сделать им минет...

На улицах повсюду валялись и лились нечистоты. Мутноватые стекла в окнах? Увы, они были куда мутнее, сквозь них едва проникал свет. Белые рубашки, на которых так красиво проступает кровь? Увольте, то, что считалось белым в семнадцатом веке было в лучшем случае грязно-желтым или серым, сколько ни стирай. Яркие платья дам? Никакой кармин и индиго не могли дать ярких и сочных красок на такой основе.
Все было грязным, сероватым, мутным. Нижнего белья никто не носил, поэтому штаны спереди и сзади имели характерные пятна (что поделать, с туалетной бумагой были проблемы, как и с гигиеной вообще).

Руки и лица были как минимум грязны - причем всегда. Плавать почти никто не умел, даже пираты. А даже если умели - сама мысль окунаться в воду без нужды никому не приходила в голову. Грязь настолько въедалась в поры и морщины, что ее невозможно было вымыть - только забелить пудрой (увы, тоже грязно-серой). Гельминты были у всех, поголовно. В жарком влажном климате карибского моря крошечные ранки начинали воспаляться и превращались в язвы, убивающие пирата максимум за год.

Ужасный пират Черная Борода красил бороду сажей и дегтем, поскольку если волосы не выпадали к сорока годам (обычно так и происходило, поэтому все носили парики), то седели. Впрочем, седина тоже не была благородной, белой, седые волосы тоже были грязно-серыми.

Одноногий моряк Джон Сильвер был редким исключением - обычно после ампутации ноги пациент не выживал, а умирал в страшных муках от горячки.

Очки на интеллигентном пирате? Ну, в принципе, очки уже новостью не были. Но вот прикреплять к ним дужки только-только додумались. Пират в очках современного вида мог бы с тем же успехом пользоваться смартфоном. (Да, стекла в очках тоже были мутными, пузырчатыми).

Да, зубы! Здоровые зубы почти у всех персонажей - это очень смешно. К сорока годам большая часть людей лишалась зубов, с чем и связано было всемерное распространение паштетов и супов-пюре. Жевать мясо - это был удел молодых. Все герои данной драмы, от флибустерьера и до магистра наук, ходили бы беззубыми и хлебали разваренное варево. Готовить, кстати, тоже толком не умели, безбожно сыпали пряности, чтобы хоть как-то отбить вонь от протухших продуктов и нейтрализовать паразитов...

Вонь вообще стояла чудовищная. Повсюду. Дуриан ели совершенно спокойно, не замечая его запаха - так пахло все вокруг людей!

Настоящий пират тех времен напугал бы нас не зверской рожей и не тупым железом в руках (оружие тоже было в большинстве своем ржавым, плохо заточенным и нефункциональным - по сути дрались слегка заточенными железками, колотя друг друга как дубинами), пират напугал бы нас своим ужасным внешним видом. Мы бы приняли его за зомби, только что выбравшегося из могилы.

Трудно жили. Очень были неустроены в бытовом отношении.

В общем, как ни прискорбно, но единственный верный фильм о средневековой жизни - это германовская экранизация "Трудно быть Богом". Со всем кровищем и грязью, что в ней есть.

Но такой фильм никто смотреть бы не стал.